Т.Касимова (Нурани)

«Под каждой крышей свои мыши», «у каждого свой скелет в шкафу» — даже не будучи профессиональным филологом, можно привести не один десяток пословиц и поговорок, смысл которых сводится к тому, что каждому есть что скрывать, идет ли речь о личной биографии или же истории целых стран и континентов. И, по мнению многих, наибольшее количество событий, о которых лучше лишний раз не вспоминать, пришлось именно на конец тридцатых годов.

Первая реакция на избрание Гитлера канцлером Германии, молчаливое согласие на «аншлюс», то есть бескровную аннексию, Австрии, переговоры в Мюнхене, когда ради умиротворения агрессора западный мир без колебаний пожертвовал Чехословакией, «странная война» в Европе — список можно продолжать до бесконечности.

В полной мере это относится и к советско-германскому договору о ненападении, более известному как пакт Риббентропа-Молотова. И, наверное, можно понять досаду и разочарование околокремлевских «политтехнологов», которые задумали помпезные мероприятия в честь 60-й годовщины Победы во второй мировой войне для пущего «промоушна» России, а в реальности получили впечатляющую серию громких и весьма обидных политических скандалов, где — ну вот опять они за свое! — в центре внимания мирового сообщества вновь оказался тот самый пакт Риббентропа-Молотова, договор о дружбе между СССР и Германией, подписанный в августе 1939 года.

Сегодня, казалось бы, трудно найти человека, который не знал бы о драматических последствиях сговора между Сталиным и Гитлером: оккупация стран Балтии, аннексия восточной Польши… Драматические последствия этого договора описывались в прессе многократно и, простите за цинизм, весьма красочно. Но практически «за кадром» осталось другое: результатом пакта Риббентропа-Молотова вполне могла стать новая кавказская война, где главным призом был бы контроль над нефтеносными районами СССР, прежде всего Баку.

«Нефтяной голод» Гитлера и «щедрая рука» Сталина

Как потом иронизировал Виктор Резун в своих сенсационных исследованиях «Ледокол», «День М» и «Последняя республика», советские официальные историки, рассуждая о том, какой огромной мощью обладала накануне 22 июня 1941 года гитлеровская Германия и каким слабым и плохо вооруженным выглядел на ее фоне СССР, как правило, указывают в одной графе «добычу угля и нефти». И практически не касаются того вопроса, насколько уязвимы были позиции Адольфа Гитлера именно на «нефтяном направлении»: Германия своей нефти не имела, а без нее вся военная техника превращалась в бесполезный железный хлам.

Однако если «нефтяного расклада» по многим причинам не касаются советские историки, то Гитлер по этому поводу вряд ли заблуждался. Как указывают многие историки, новоявленный «фюрер» прекрасно знал, что своим стремительным экономическим ростом за последние полвека Германия была обязана собственным колоссальным запасам угля, прежде всего в Рурском бассейне. Но он понимал и другое: уже к концу тридцатых годов в США на уголь приходилось менее половины общего энергопотребления, в то время как в Германии эта цифра доходила до 90%, а на нефть приходилось не более 5%. Более того, он накануне Первой мировой войны не мог не знать, насколько его страна уязвима для внешнего давления именно на нефтяном направлении.

«Первый звонок» для Адольфа Гитлера «прозвенел» в октябре 1935 года, когда Италия, где у власти в то время находился Бенито Муссолини, вторглась в Эфиопию, в то время известную под названием Абиссиния. Лига наций тотчас же осудила агрессию и ввела против Италии экономические санкции. Однако куда больше Гитлера, не говоря уже о самом Муссолини, встревожило другое: Лига наций всерьез рассматривала вопрос о введении полного эмбарго на ввоз нефти в Италию, к тому же администрация Рузвельта дала понять, что США поддержат инициативу, основным сторонником которой был британский представитель в лиге Энтони Иден.

Сам «дуче» позднее признавался Гитлеру: «Если бы Лига наций последовала совету Идена по абиссинскому вопросу и распространила бы экономические санкции на нефть, мне пришлось бы вывести войска из Эфиопии в течение недели. Это стало бы для меня непостижимой катастрофой!»

Но, как это повторилось спустя более чем полвека в случае с Ираком, «англосаксонскую» инициативу не поддержал Париж, и французский премьер Пьер Лаваль разрушил практически готовую систему нефтяных санкций.

Как указывают историки, на ранних этапах Второй мировой войны Гитлеру удалось решить «нефтяную проблему» достаточно успешно. Вплоть до весны 1940 года части вермахта демонстрировали стратегию «блицкрига», «молниеносной войны» — стремительные короткие удары мощных механизированных группировок добивались решающей победы в столь сжатые сроки, когда проблемы со снабжением нефтью просто не успевали возникнуть, к тому же отступающим частям далеко не всегда удавалось уничтожить собственные запасы ГСМ. В результате к весне 1940 года, после захвата Польши, Норвегии, Бельгии, Голландии, в распоряжении Гитлера на новообретенных землях оказалось существенно больше нефти, чем было затрачено на эту военную кампанию.

На этом фоне пакт Риббентропа-Молотова был для «бесноватого фюрера» самой настоящей манной небесной. По сути дела, этот документ подводил юридическую базу под союз, как сказали бы сегодня, двух «стран-изгоев», и тем самым создавал совершенно иной фундамент для их экономического сотрудничества.

Как указывает французский исследователь Жиль Перро, «март 1940 года — кульминационный момент в реализации условий германо-советского пакта. Гитлер и Сталин, объединив усилия, сломили Польшу и теперь налаживали деловое сотрудничество. Сотни тысяч тонн русского зерна переправлены в Германию, восполнив перебои в обычных поставках, которые возникли в связи с морской блокадой, объявленной англичанами. Но значительно важнее русского зерна, русских фосфатов и хлопка русская нефть. Это нерв блицкрига, главная забота командования вермахта. Чтобы Сталин не перерезал питательную артерию, протянувшуюся от Кавказских гор к немецким танкам, Гитлер приносит ему поистине неслыханные жертвы, если учесть, что к тому времени он уже принял решение о войне с Россией».

Как указывает Перро, Гитлер передал Сталину тяжелый крейсер «Лютцов», собирался продать чертежи броненосца «Бисмарк», самого крупного военного судна в мире, поставлял артиллерию, бомбардировщики, танки…

На Кавказские горы французский историк указывает далеко не случайно. В те годы «нефтяной комплекс» Баку давал СССР 75% сырой нефти, 80% высокооктанового авиационного бензина, 90% лигроина и керосина, 96% тракторных масел. Второй по важности нефтяной район приходился на Грозный и Майкоп, и хотя по своему значению Северный Кавказ вряд ли можно было сравнить с Южным, географическая близость позволяла говорить о том, что на Кавказе билось «нефтяное сердце» СССР, и не только СССР. Но значит ли это, что «перерезать питательную артерию от Кавказских гор к немецким танкам» не пытались те страны, которые в этот момент уже воевали с Гитлером?

Отголоски «нефтяной игры»

Определенные намеки на планы союзников нанести удар по Баку и Грозному просачивались в советскую «открытую печать» на протяжении десятков лет. Первым завесу над одной из тайн второй мировой войны приоткрыл Георгий Жуков в своих «Воспоминаниях и размышлениях». Отвечая на вопрос, почему Сталин недоверчиво воспринял предупреждение Уинстона Черчилля в конце апреля 1941 г. о скорой гитлеровской агрессии, маршал писал: «В 1940 г. в мировой печати стали циркулировать слухи о том, что английские и французские военные силы сами готовятся предпринять нападение на Северный Кавказ, бомбить Баку, Грозный, Майкоп. Затем появились документы, подтверждающие это».

Следующим на наличие соответствующих планов у союзников указывал уже Ким Филби в своей книге «Моя тайная война». По его словам, планы удара по Баку готовил и британский генерал Паунелл, и у самого британского разведчика планы эти вызывают в лучшем случае ироничную усмешку. Однако, как оказалось, главные события разворачивались в те годы во Франции. И подробности их становятся известными только теперь.

«Французский гамбит»

Впервые планы новой «кавказской войны» были изложены главой правительства Франции Эдуардом Даладье в записке от 19 января 1940 года, где он предлагал начальнику Генштаба сухопутных войск армейскому генералу Морису Гамелену и начальнику Морского генштаба адмиралу Жану Дарлану (вскоре оба станут главнокомандующими своих видов вооруженных сил) изложить соображения о «предполагаемой операции по вторжению в Россию с целью уничтожения нефтяных источников». Париж рассматривал разные варианты действий: «перехват в Черном море нефтеналивных судов, направляющихся в Германию», «прямое вторжение на Кавказ», предполагалось также, «минуя прямые действия против России, действовать путем поддержки освободительного движения мусульманских народностей на Кавказе».

Как показывают события, «кавказские приготовления» Франции не были особой тайной для Берлина. В том же марте 1940 года в Иран прибыл офицер абвера Пауль Леверкюн. Он — единственный оставшийся в живых участник немецкой экспедиции Шейбера-Рихтера, которая прошла вдоль границ Ирана, Сирии и Кавказа, и теперь ему приказано провести «вторичную разведку». А точнее, ответить на вопрос: если командующий французскими войсками в Сирии генерал Вейган, тот самый, который остановил наступление Тухачевского под Варшавой, двинет свои войска на Баку, чтобы захватить нефтепромыслы, сумеет ли он преодолеть горный хребет Гарадаг? В Берлине слишком хорошо помнят, как в 1918 году из иранского Энзели двинулась на Баку армия генерала Данстервилля, а шах Ирана Реза Пехлеви вообще занял трон благодаря интригам английской разведки…

Как вскоре убеждается Леверкюн, удар по Баку из Сирии через Иран вполне осуществим. Хребет Гарадаг пересекает дорога, вполне пригодная для передвижения горных войск с легким снаряжением. А у городка Саккез на берегу озера Урмия, верноподданически переименованного в Резайе, он видит великолепный бетонный мост, способный выдержать легкий танк.

А затем события развиваются в жанре шпионского триллера. На очередной остановке Леверкюн и его спутники видят зловещую картину: виселица и тела двух повешенных. Спутники немецкого разведчика категорически отказываются ехать дальше — здесь начинается зона курдских племен, а от них можно ждать чего угодно. Вернувшись в Тебриз, разведчик узнает подробности: за несколько километров до того места, где они остановились, совершено нападение на автомобиль, один человек убит, двое ранены. А нападавшие после ареста признались, что получили задание убить немецкого консула…

Но, несмотря на то, что, по оценкам Леверкюна, особых препятствий для сухопутного удара по Баку не было, а в Иране спецслужбы союзных стран чувствовали себя столь вольготно, что организовывали убийства дипломатов, от сухопутной операции во Франции решили отказаться. Не стали здесь и вступать в опасную игру с подготовкой восстания мусульманских народов на Кавказе — несмотря на то, что планы по организации подобного восстания британские и французские дипломаты обсуждали с властями Турции в Анкаре. В Париже приходят к выводу, насколько циничному, настолько же и логичному: нефтепромыслы проще уничтожить, чем захватить, к тому же не придется потом ломать голову над судьбой новых земель. Так или иначе, 22 марта генерал Гамелен, занявший уже пост главнокомандующего союзными сухопутными силами, представил новому французскому премьеру Полю Рейно докладную записку с изложением плана операции, «имеющей целью лишить Германию и СССР источников нефти на Кавказе»: в основе ее лежит воздушный удар по Баку, Грозному, Майкопу и Батуми. Вывод из строя бакинских и грозненских нефтепромыслов, полагал Гамелен, «поставит Советы в критическое положение, так как для обеспечения горючим советских моторизованных частей и сельскохозяйственной техники Москве нужна почти вся добываемая сейчас нефть», плюс ко всему «Германия предстанет перед фактом прекращения поступления нефти с Востока и вынуждена будет довольствоваться тем, что она получает из Скандинавских и Балканских стран». Кроме того, нанести удар предполагалось и по Одессе, где нефтью и нефтепродуктами для Германии загружались корабли. Осуществить же операцию «Кавказская нефть» предполагалось с помощью Великобритании.

Уже очень скоро план Гамелена был одобрен руководством Франции и Великобритании. В ставке главнокомандующего воздушным флотом Франции генерала Вюйемэна координационные группы от штабов ВВС двух стран начали обсуждение технической стороны. В протоколе их заседаний 4-5 апреля 1940 года зафиксировано, что воздушные действия франко-британских сил будут направлены «против нефтеочистительных заводов и портовых сооружений городов Батуми — Поти, Грозный – Баку», а также порта Одессы.

Отмечалось, что «для проведения операции будет использовано от 90 до 100 самолетов в составе 6 французских групп и 3 британских эскадрилий. За каждый вылет они смогут сбросить в общей сложности максимум 70 т бомб на сотню нефтеочистительных заводов». В свою очередь в штабе британских королевских ВВС разработали свой план — МА-6, согласно которому удары по объектам на Кавказе и Черноморском побережье осуществляли 4 группы английских бомбардировщиков «Бленхейм» и 5 групп бомбардировщиков производства США «Гленн-Мартин». На удары по Баку отводилось 15 дней, Грозного — 12, Батуми — всего 1,5 дня. Как предполагалось, удары будут наноситься с аэродромов в Леванте — в те годы Сирия и Ливан были колониями Франции. А для этого требовалось подготовить аэродромы, перебросить туда самолеты, оснастить их дополнительными топливными баками — до Баку было 700 километров в один конец, наконец, провести аэрофотосъемку… Так или иначе, 17 апреля главнокомандующий французскими войсками в Восточном Средиземноморье армейский генерал Максим Вейган доложил Гамелену и Вюйемэну, что «срок завершения подготовки операции лучше всего назначить на конец июня — начало июля».

Сегодня, с учетом страшного опыта всех последующих событий второй мировой войны, от оккупации Франции до нападения гитлеровской Германии на СССР, планы того времени воспринимаются как опасное политическое безумие, а исследователей бросает в дрожь от мысли, что в результате Гитлер и Сталин могли оказаться «в одной упряжке» против всего остального мира. Но весной сорокового года война СССР и Германии еще не началась, а красноармейцы и бойцы вермахта жали друг другу руки и даже проводили совместные парады на территории разделенной Польши — представить себе более красноречивое свидетельство советско-германского союза было, откровенно говоря, трудно. Во всяком случае в Лондоне и Париже всерьез рассматривалась возможность оказания военной помощи Финляндии, подвергшейся, если уж называть вещи своими именами, советской агрессии. Когда же между СССР и Финляндией было подписано соглашение о прекращении огня, в Европе начали готовиться к удару по Баку с удвоенной силой.

Однако планам этим не суждено было осуществиться. Уже 10 мая 1940 года «странная война» в Европе закончится, и части вермахта начнут очередной этап «блицкрига» — наступление на страны Бенилюкса и Францию, и уже очень скоро немецкое командование пригонит в Компьенский лес под Парижем тот самый вагон, где подписывалась капитуляция Германии после первой мировой войны — Парижу приходится испить всю горечь поражения. А 22 июня 1941 настал черед СССР. И теперь уже генералы вермахта вынашивали планы ударов через Кавказский хребет по Грозному и Баку… Азербайджан по-прежнему оставался важнейшим источником нефти, контроль над которым трудно было переоценить, и по-прежнему судьбу Баку брались определять где угодно: в Москве, в Париже, в Берлине, нисколько не заботясь при этом об интересах самих азербайджанцев.

Наверное, сегодня к событиям того времени уже можно отнестись как к истории, тем более что планы бомбовых ударов по Баку — и французских, и британских, и немецких — так и остались планами, если бы не история документов, отразивших французские приготовления к «кавказской войне». Как указывают военные историки, после оккупации Парижа переписка Даладье и Рейно и планы Гамелена и Вейгана оказались в распоряжении Германии. Геббельс ни секунды ни колебался, стоит ли их публиковать: именно об этих «слухах и документах» говорил Жуков.

А в 1945 году эти материалы в качестве советских трофеев были вывезены из Германии в СССР. И вот тут начинается самое интересное. Документы эти оставались совершенно секретными и недоступными широкой публике вплоть до 2000 года! Планы удара по Баку не были рассекречены даже в худшие времена «холодной войны», хотя в те годы Москва не упускала случая «пнуть» своих бывших союзников. И объяснение такому упорному молчанию было простым: жителям «национальной окраины» советской империи, не полагалось знать, какую ценность представляет контроль над Азербайджаном.

Из архивов газеты ЭХО

Победы и потери Азербайджана во Второй мировой войне

Вторая мировая война: Что говорили исторические личности о нефти Баку?