История Павлика Морозова: когда героем делают предателя


К.Бураковская

После распада Советского Союза стало модно развенчивать героев прошлого, особенно советского. Более того, если утверждать, что герои советской реальности – на самом деле герои, то это будет выглядеть дурным тоном.

Вот, к примеру, Павлик Морозов. Герой он или иуда? Давайте посмотрим непредвзятым глазом, что правда в его истории, а что миф. Не для того чтобы свергнуть кумира и уличить советскую пропаганду в лживости или наоборот – реабилитировать Павлика после того, как перестроечная пресса объявила его предателем, а ради полной ясности.

Советская пропаганда традиционно выставляла Павлика образцом для подражания для подрастающего поколения. Согласно версии Большой Советской энциклопедии, будущий герой родился 14 ноября 1918 г. в селе Герасимовка (Свердловская область). В период коллективизации мальчик стал активным участником борьбы с кулачеством, организовал и возглавил в родном селе первый пионерский отряд. В конце 1931 г. Павлик уличил своего отца Трофима Морозова, в то время председателя сельсовета, в том, что тот продавал спецпереселенцам из числа раскулаченных чистые бланки с печатью. На основании показаний подростка Трофим был осужден на десять лет.

На этом мальчик не остановился и совершил еще целый ряд подвигов: сообщил об излишках хлеба, спрятанных у соседа, обвинил родного дядю Арсения Кулуканова в краже государственного зерна и заявил, что часть похищенного зерна находится у его деда – Сергея Морозова, отца Трофима. Заявил также, что тот же дядя скрывает от конфискации имущество, а затем активно участвовал в акциях, разыскивая спрятанное добро вместе с представителями сельсовета.

3 сентября 1932 г., когда мать Павлика отлучилась из села продавать теленка, Павлик вместе с младшим братом Федей (в семье было еще два брата – Алексей и Роман) пошли в лес, где были убиты. Трупы детей нашли через три дня. Следствие показало, что убийцами оказались двоюродный брат Павлика – Данила и дед Сергей Морозов. Организатором преступления признали дядю Павлика – Арсения Кулуканова, а бабушка мальчика, Ксения Морозова, была объявлена соучастницей. На показательном суде в районном клубе все они были приговорены к расстрелу. Расстреляли и отца Павлика, хотя в то время он находился далеко на Севере.

После гибели Павлика советская пропаганда вознесла его буквально на небеса, мать, Татьяна Морозова, в качестве компенсации за сына получила квартиру (в Алупке, в Крыму!), часть которой сдавала постояльцам. Гордая сыном мать нигде не работала, много ездила по стране и, хотя была неграмотной женщиной из уральского захолустья и с трудом понимала, кто такие пионеры, в восторженных и пафосных выражениях рассказывала о подвиге пионера-героя Павлика, внушая подрастающему поколению мысль, что ради коммунистического светлого будущего можно предать и самых родных людей.

Кстати, Алексея она сдала в детдом, т.к. “еле сводила концы с концами после утраты кормильца”. Ездила она и рассказывала до самой своей смерти, правда, год от года ее рассказ о сыне-герое претерпевал значительные изменения. Умерла Татьяна Морозова в 1983 г. в полученной крымской квартире, буквально набитой бронзовыми бюстами Павлика, а книг о легендарном пионере-герое было так много, что ими, бывало, топили печь.

Имя пионера-героя было присвоено улицам, колхозам, школам, пионерским дружинам, отрядам и лагерям отдыха, а также занесено первым номером в Книгу почета Всесоюзной пионерской организации им. В.И.Ленина. В 40-50-х гг. Павлику Морозову были установлены памятники в Москве, Свердловске, Калининграде и родном селе. О нем слагали стихи и песни, была написана опера, даже великий Эйзенштейн попытался сделать о Павлике фильм, который, правда, зрителя так и не увидел. Все это славословие рождало почет, преклонение и, самое главное (и самое страшное) – желание подражать. Максим Горький называл Павлика “одним из маленьких чудес нашей эпохи”.

Вся эта кутерьма и мифотворчество вокруг уральского подростка продолжалась до конца советской эпохи, пока в конце 80-х гг. не начали появляться статьи, не только развенчивающие миф о пионере-герое, которого стали прямым текстом называть предателем и доносчиком, но и ставившие под сомнение сам факт существования мальчика с таким именем.

Эти сомнения возникли, во-первых, из-за разных в разных источниках дат рождения и гибели. Во-вторых, из-за его речи на суде, в которой он разоблачал отца: существует двенадцать вариантов этой речи. И, в-третьих, из-за полной невозможности восстановить внешний облик Павлика Морозова, т.к. существует множество противоречащих друг другу описаний. Те, кому сейчас сорок и больше, могут помнить, что портреты пионеров-героев, висящие в каждой школе, были фотографическими, а портрет Павлика – то ли рисованным, то ли напоминающим фоторобот.

Накал в прессе был так велик, желание докопаться до правды таким яростным, что в 1997 г. администрация Тавдинского района (к которому относилось село Герасимовка) решила настоять на пересмотре уголовного дела по факту убийства Павлика Морозова. Весной же 1999 г. члены Курганского общества “Мемориал” направили в Генеральную прокуратуру ходатайство о пересмотре решения Уральского областного суда по факту расстрельного дела родственников Павлика.

Дело было решено пересмотреть (правда, решение суда оставили в итоге прежним), и в ходе разбирательства выплыла масса интересных фактов. Для начала Павлик Морозов оказался реальным историческим лицом, однако никогда не писал доносов на отца, а его выступление на суде носило чисто свидетельский характер. Видеть, что отец торговал бланками и приносил в дом какие-то вещи, Павлик просто не мог – потому что отец давно не жил с семьей, а если что-то и видел, то был тогда еще маленьким и не в состоянии объективно оценивать происходящее.

Советская же пропаганда, рассказывая о ребенке, говорит о нем как о взрослом человеке, способным оценивать политическую ситуацию со взрослых позиций. Вот что, например, написано в обвинительном заключении убийц Павлика: “Морозов Павел, являясь пионером на протяжении текущего года, вел преданную, активную борьбу с классовым врагом, кулачеством и их подкулачниками, выступал на общественных собраниях, разоблачал кулацкие проделки и об этом неоднократно заявлял”.

pavlik-morozov-1

Читаешь и диву даешься: ну чисто о взрослом написано! “Вел преданную борьбу”, “выступал на собраниях”… Это ребенок- то! Не говоря уже о том, что, согласно поднятым архивам, никакой пионерской (и даже комсомольской) организации в начале 30-х гг. в Герасимовке и в помине не было, и, соответственно, мальчик из неграмотной и очень верующей семьи никогда не был пионером, он только слышал о такой организации от своей учительницы, а в Книгу почета Всесоюзной пионерской организации им. В.И.Ленина был занесен только через 23 года после своей гибели – в 1955 г. Никаким пропагандистом сталинских идей он не был, он вообще в те годы ни про какого Сталина и не знал. В газетах про него в те времена мало писали, да Павлик газет и не читал.

Трофим Морозов не продавал никаких чистых бланков с печатью раскулаченным спецпереселенцам, а занимался фальсификацией документов – иными словами, подделывал их, а потом продавал контрреволюционным бандформированиям, скрывающимся от Советской власти, приносил в дом вещи, конфискованные у раскулаченных.

И вообще, личность этого председателя сельсовета весьма и весьма неприглядна: был он человеком двуличным, жадным и нечестным, советскую власть на людях хвалил, а дома ругал; согласно показаниям оставшихся в живых родственников, младшего брата Павлика Алексея, а также учительницы Павлика Морозова, Людмилы Исаковой, Трофим Морозов сильно пил, смертным боем бил жену, издевался над сыновьями и, в конце концов, бросил многодетную семью и ушел к другой женщине – Антонине Амосовой, разбитной разведенке, имевшей в деревне плохую репутацию. А председателем сельсовета его выбрали только потому, что он единственный мог кое-как писать и считать.

Из воспоминаний Л.Исаковой: “Павлик, сама слышала, плакал, уговаривал Трофима не пить, не издеваться над матерью, пожалеть малышей, дать ему возможность ходить в школу. Очень он стремился учиться, брал у меня книжки, только читать ему было некогда, он и уроки из-за работы в поле и по хозяйству часто пропускал”.

Имея очень неплохое хозяйство, Трофим оставил его жене, но вся забота о нем легла на худенькие плечики мальчика. И очень может быть, что эти факты оказались решающими для Павлика, именно такими сугубо бытовыми мотивами и объяснялось желание “пионера-героя” отомстить отцу. А мать подзуживала: “Пока мы тут горбатимся, он себе живет в свое удовольствие с этой шалавой…”

И подговорила сына пожаловаться Советской власти, сказать про отца, что он кулак. Мол, если его раскулачат, он вернется в семью. Павлик послушался, отца пришли раскулачивать, но раскулачивать там было нечего, он со своей разведенкой ничего не нажил, раскулачили старую семью. И так раскулачили, что есть стало нечего – остался один теленок, тот самый, которого мать поехала от безысходности продавать в день гибели сыновей.

Что касается года гибели подростка, то в тот период по всей стране разворачивалась активная борьба с кулачеством как классом. И убийство ребенка коммунисты решили использовать в пропагандистских целях – представить мальчишку как пионера-героя, пострадавшего за то, что несколькими месяцами раньше рассказал правду о своем родном отце. При этом тот факт, что в Герасимовке в то время не было и не могло быть никаких пионеров, в расчет брать не стали.

Коммунисты очень быстро сообразили, какой пропагандистский эффект может быть достигнут, и быстренько подсуетились, не пожалев средств, выражаясь современным языком, на “раскрутку” легенды: достаточно сказать, что специально для проведения процесса над убийцами в районном центре Тавда в рекордно короткие сроки был построен клуб имени Сталина, а военные связисты для освещения хода суда установили порядка пятисот (!) репродукторов.

Райком партии и райисполком рассылали спецтелеграммы: “Выслать на процесс делегатов”, “Провести митинг”, “Организовать красный обоз с хлебом в дар государству”. Накануне суда в Герасимовку приехали агитбригады и духовой оркестр (!). Ларек без ограничения торговал водкой, и когда веселье достигло максимума, после “живой газеты” (устного журнала) и хорового пения объявили, что завтра показательный суд.

Суд был назначен на вечер – чтобы успели собраться жители всех соседних деревень. Сцену оформили по всем законам жанра: на заднике висел портрет убитого мальчика, нарисованный местным художником-любителем. Слева от портрета призыв: “Требуем приговорить убийц к расстрелу!” Справа другой: “Построим самолет “Пионер Павлик Морозов”. Но начало запоздало: из-за повального пьянства не все успели доехать до новехонького тавдинского клуба.

Когда суд все-таки состоялся, брат и дед держались противоречиво, то сознаваясь, то отрицая вину, остальные обвиняемые вину отрицали. Решение суда было ожидаемым и закономерным: двоюродного брата, деда, бабушку и дядю (хотя убивали двое) постановили “подвергнуть высшей мере социальной защиты – расстрелять”. Кулуканов и Данила были расстреляны, дед Сергей и бабка Ксения Морозовы умерли в тюрьме.

В прессе же убийство Морозова тут же стало широко освещаться как проявление кулацкого террора (против члена несуществующей пионерской организации) и послужила поводом для широких репрессий во всесоюзном масштабе; в самой Герасимовке оно дало, наконец, возможность организовать колхоз – до того все попытки срывались крестьянами.

Некоторые исследователи (в том числе и писатель-эмигрант Ю.И.Дружников, издавший в 1987 г. в Англии книгу “Агент 001, или Вознесение Павлика Морозова”) полагают, что детей убивали не родственники, убийство – дело рук ОГПУ, которому необходим был показательный процесс над “кулаками”, чтобы вызвать к ним ненависть крестьян. За эту версию говорит факт обнаружения в доме во время обыска окровавленного хозяйственного ножа и таза, в котором лежали две не отстиранные рубашки, принадлежавшие убийцам, с обильными бурыми пятнами. Кровь? Но зачем убийцам хранить столь уничтожающие улики?! Да и вообще поведение предполагаемых убийц было насквозь нелогичным: они не приняли никаких мер для сокрытия следов преступления – не утопили трупы в болоте, бросив их у дороги, не отстирали одежду и не очистили нож, положив его при этом в то место, в которое первым делом заглядывают при обыске. По мнению Дружникова, последнее вообще необъяснимо, учитывая, что дед Морозова в прошлом жандарм, а бабка – профессиональная конокрадка.

В качестве одного из доказательств, что убийство – дело рук чекистов, уполномоченного ОГПУ Спиридона Карташова и двоюродного брата Павла осведомителя Ивана Потупчика, Дружников приводит документ, обнаруженный им в материалах дела №374 (об убийстве братьев Морозовых). Документ был составлен Карташовым и представляет собой протокол допроса Потупчика в качестве свидетеля по делу об убийстве детей. Документ датирован 4 сентября, а трупы были обнаружены 6 сентября, т.е. документ составлен за два дня (!) до обнаружения трупов.

Кстати, убитых приказали похоронить без экспертизы и до приезда следователя. Разные источники сообщают разные орудия убийства – нож и дубину; прокурор и судья путались в фактах. Согласно показаниям Данилы, он накануне обыска резал теленка (чему были свидетели), но никто не удосужился проверить, чья кровь на ноже и рубашках. Обвиняемые дедушка, бабушка, дядя и двоюродный брат Павлика Данила пытались сказать, что их били, пытками выбывая признание. В итоге расстрел родственников Павлика в ноябре 1932 г. стал как бы сигналом к массовой расправе над крестьянами по всей стране.

pavlik-morozov-3

За ту версию, что убийство – дело рук чекистов, говорит и такое косвенное доказательство: этим убийством и показательным процессом можно было не только внушить ненависть к кулакам, но заодно одним махом разрушить и “устаревшие” моральные принципы и семейные устои. Ведь семья для русского человека всегда было святым, недаром существовала поговорка “Не выноси сор из избы”. Но если у человека счастливая семья, то зачем ему строить счастливое будущее – у него и в настоящем все хорошо. Счастливым человеком управлять невозможно, семейным – тоже, вот и нужно было сделать так, чтобы донос сына на отца, брата на брата стал в порядке вещей, более того – стал образцом для подражания.

Однако внушить эту мысль всем и вся коммунистам так и не удалось. Еще в советские времена Галина Вишневская писала: “Как в гитлеровской Германии учили немецких детей доносить на своих родителей, так и у нас в России начали сознательно воспитывать поколение стукачей, уже начиная со школы”. Да и жители Алупки мать пионера-героя не любили. “Даже не хотим вспоминать эту женщину! – ворчали они. – Никто с ней не общался, даже здоровались редко. Врагов она себе в Алупке нажила приличное количество. Морозова ведь на простых смертных свысока смотрела. Была сварливой, скандальной старухой. Все кичилась своим героическим сыном. Поначалу мы ее даже немного побаивались. Но потом не постеснялись поставить ее на место”.

А вот что вспоминает бывший житель Алупки Михаил Лезинский, ныне гражданин Израиля, разговорившийся в 1979 г. с Татьяной Морозовой: “Морозова оказалась женщиной грубой, неприветливой. Только когда выпила, язык у нее развязался. Вот тогда-то она покатила бочку на обкомовцев, которые ее курировали, не отпускали за границу. Кстати, приглашениями у нее был завален весь комод. А с иностранными журналистами она общалась строго под присмотром соответственных органов. Правда, это единственное откровение, которое удалось вытащить из хитрой бабки. Про своего Пашку она добросовестно долбила ту вызубренную версию, которую ей подготовили отдел пропаганды обкома ВКП (б) и обком КПСС”.

Когда решение о пересмотре дела Генпрокуратурой было принято, в Алупку отправились дознаватели и журналисты, но во всем городе не удалось найти ни одного человека, кто бы сказал: “Я дружил с этой семьей”. Местные жители рассказывали: “Летом Морозова сдавала отдыхающим свой сарайчик. Так от нее на второй день курортники сбегали, настолько она была невыносимая. Несмотря на благополучную жизнь, она была жадной, скупала по дешевке фрукты и продавала на рынке втридорога. А сколько ей присылали подарков из-за рубежа! Дом был завален дорогими часами, сувенирами, которые она тоже сбывала за большие деньги отдыхающим. А уж если ей что починить надо в доме, не стесняясь, шла к начальству и заявляла: “Я мать героя-пионера”. Отказать ей боялись. Она не была гостеприимной, открытой, она не тот человек, к которому хотелось прийти еще раз”.

Почему Татьяна Морозова избегала общения с жителями Алупки? Почему не принимала гостей, не дружила с соседями? Может, боялась случайно выболтать свою тайну? А когда Татьяна Семеновна умерла, на ее похороны из местных жителей не пришел никто. Тогда пригнали отряд пионеров из “Артека”. Указать, где ее могила, не мог ни один житель Алупки.

Исследователей очень интересовал вопрос, почему Татьяну Морозову поселили в Крыму. Может быть, боялись, что ей будут мстить еще не до конца раскулаченные односельчане? Нет, все гораздо проще. После убийства сына Морозова сильно запила, а власти не могли допустить, чтобы мать пионера-героя вела неподобающий образ жизни. К тому же портрет ее сына уже висел в герасимовской школе, сама школа носила его имя, а все уроки начинались и заканчивались обсуждением подвига пионера и призывами на него равняться. Женщину переселили в райцентр Тавда, но и там она тоже не просыхала. Тогда ей предложили квартиру в Москве. Столица дремучей деревенской женщине не приглянулась.

Тогда Татьяну Морозову отправили “полечить здоровье” в Алупку. Увидев море, Крым, она потребовала: “Хочу жить здесь!” и, воспользовавшись своим привилегированным положением, отбила телеграмму на имя Крупской. Так она получила хату, освободившуюся после высылки врагов народа. Мебель, занавески, одежда – все было чужое, а стало ее. Ей такое и во сне не снилось. На новое место жительства женщину доставили на шикарном автомобиле в сопровождении оркестра, а ее переездом занималась лично Надежда Крупская. Отоваривалась мать Павлика в закрытом магазине – роскошь по тем временам несусветная, не работала – получала пожизненную правительственную пенсию, каждый год ей выдавали путевки на лучшие курорты Советского Союза.

“А вот когда Татьяна получила хату в Крыму, – рассказывает директор местного Дома культуры Юрий Васильевич, – потребовала и московскую квартиру, которую, получив, отписала на имя Алексея. Тот в столице не задержался, переехал в Крым, женился. Дурного слова о нем никто сказать не мог – несмотря на образование “два класса и коридор”. О своем брате Алексей упорно молчал. Кто уж не позволял ему распускать язык – мать или чекисты – мы не знаем”.

По словам горожан, Алексей с супругой были милые, отзывчивые люди, стеснявшиеся своего положения. Зато их сын, которого назвали Павликом, гордился знаменитой фамилией. Мальчика приняли в пионеры в первую очередь и школу он закончил на отлично, – несмотря на посредственную учебу: не могли же племяннику героя выдать плохой аттестат!

Лишь в конце 80-х, когда в прессе появились материалы, разоблачающие Павлика Морозова, Алексей Трофимович нарушил обет молчания и дал интервью журналисту местной многотиражки. Но материал прошел незамеченным. Читатель не поверил родному брату героя, который рассказал, что все было не так, как внушали коммунисты.

Даже если отбросить версию о причастности ко всему ОГПУ, о чисто бытовых мотивах и признать, что Павлик на самом деле выдал чекистам своих родных, то и эта версия может быть поставлена под сомнение. Точнее, под сомнение могут быть поставлены идейные мотивы мальчика. Что он там понимал, в свои четырнадцать лет, забитый, слабенький, малограмотный, не видевший ничего, кроме своего села?

Кстати, Татьяна Морозова, уставшая к семидесяти годам ездить по стране и талдычить вызубренный текст перед пионерскими дружинами, отвечать на вопросы, пересказывать набившую оскомину официальную версию, отмахивавшаяся от надоедливых пионеров восклицанием “Читайте книжки, там все написано!”, как-то разоткровенничалась с руководителем алупкинского хора ветеранов Диной Васильевой и поведала очередную версию трагедии.

“Татьяна Семеновна мне как-то рассказывала, – вспоминает Дина Васильева, – как однажды Павлик заметил, что отец прячет в погребе зерно. На следующий день к ним в дом пришли голодные коммунисты, искали хлеб. “У нас ничего нет!” – сказал Трофим, отец мальчика. А Павлик по своей наивности давай орать с печи: “Как нет, я видел, сколько мешков прятали!..” Отца посадили, а дед затаил злобу на парнишку. С пьяных глаз старик и порешил ребенка. Вот и весь сказ…”

Так кем был Павлик Морозов? Банальным стукачом, идейным борцом просто или мстившим подонку-отцу мальчишкой? Наверное, это уже неважно. Важно, что его образ воспет социалистической пропагандой и до сих пор не утихают голоса “Не дадим опорочить имя героя!” Если героем делают предателя (настоящего или созданного пропагандой) – вот что страшно.